События последних лет продемонстрировали две важные тенденции.
С одной стороны, политики и правительства от России и ЕС, до США и Ирана показали, что готовы в значительно большей степени, чем предполагалось ранее, пренебрегать экономическими рисками при принятии военно-политических решений. Соображения экономической рациональности перестали выступать жёстким ограничителем для военной эскалации или административных ограничений.
С другой стороны, сама мировая экономика оказалась существенно более устойчивой к военно-политическим шокам, чем это ранее предполагалось большинством аналитиков. Во многих случаях фактический ущерб реальным экономическим процессам оказался заметно ниже первоначальных прогнозов. Это в полной мере относится, например, к санкциям против российской экономики: они привели к значительным изменениям в структуре потоков и ценовых дисконтах, но не вызвали того масштаба дестабилизации, который предполагался на раннем этапе.
Одна из причин этого состоит в том, что запад больше не является единственным источником капитала и технологий, а его доля в мировой экономике существенно сократилась по сравнению с 1990-2000 годами. Пример российской экономики наглядно демонстрирует, что без включения в санкционную коалицию стран глобального Юга санкционное давление может в лучшем случае ограничить потенциал экономического развития санкционируемой страны на горизонте нескольких десятилетий, но не спровоцировать немедленную экономическую катастрофу, влекущую смену режима или уступки с его стороны. Экономические проблемы Кубы или Венесуэлы связаны в первую очередь с неэффективной экономической политикой их собственных правительств, и лишь частично внешними ограничениями.
Однако более важной причиной низкой эффективности любых санкций стала гибкая реакция международного бизнеса на вводимые административные ограничения. При наличии платежеспособного спроса любые разрывы традиционных связей быстро купируются перестройкой логистических и финансовых потоков, сменой рынков сбыта или покупки техгологий, возникновением альтернативных механизмов расчетов и так далее. Танкеры легко меняют флаги или формальных владельцев. Малые страны вдруг становятся крупными транзитерами санкционной продукции, даже вопреки желанию собственных правительств.
Аналогичная картина наблюдается и в сфере прямого военного воздействия на инфраструктуру. Взаимные удары России и Украины по энергетическим объектам оказывали ощутимый эффект в моменте, но на более длинном временном горизонте этот эффект был крайне ограничен за счёт восстановления, перераспределения нагрузок и адаптации систем. Происходящее вокруг Ормузского пролива демонстрирует схожую логику: несмотря на резкое снижение прозрачного трафика и рост рисков, потоки не обнуляются. Танкерные перевозки через пролив продолжаются, пусть и в меньшем объеме, в том числе с использованием менее прозрачных схем. Помимо этого быстро задействуются обходные маршруты, повышается загрузка альтернативной инфраструктуры.
В результате экономика не столько избегает потерь, сколько перераспределяет их во времени и по участникам, сохраняя при этом функциональность даже в условиях серьёзных внешних шоков.
С точки зрения глобальных перспектив это одновременно и хорошая, и плохая новость.
С одной стороны, наблюдаемая устойчивость экономических систем, вероятно, будет повышать склонность политиков к эскалации локальных конфликтов. Если экономические последствия воспринимаются как управляемые и ограниченные, то они перестают играть роль сдерживающего фактора при принятии военно-политических решений.
С другой стороны, та же самая устойчивость снижает вероятность того, что подобные конфликты будут перерастать в глобальные гуманитарные или экономические катастрофы. Способность экономики адаптироваться, перенаправлять потоки, восстанавливать инфраструктуру и поддерживать базовое функционирование систем означает, что даже при наличии серьёзных шоков последствия для повседневной жизни и обеспечения базовых потребностей будут более ограниченными, чем это предполагалось ранее. Особенно если мы говорим о масштабах мировой экономики в целом, а не отдельных стран или товарных цепочек.
С точки зрения аналитики подобных конфликтов, акценты в оценке их перспектив, на мой взгляд, требуют существенного смещения. Традиционно анализ строится вокруг того, какие именно элементы инфраструктуры могут быть разрушены, какие узлы являются критическими и незаменимыми, какие технологические решения не имеют альтернатив. Такой подход систематически переоценивает хрупкость систем и недооценивает их адаптивность.
За последние годы выяснилось, что гибкость глобальных технологических и логистических цепочек существенно выше, чем предполагали многие модели. В прогнозах систематически переоценивалась возможность нанесения ущерба и недооценивалась способность систем к восстановлению и адаптации. При этом практически игнорировался вопрос о том, какие альтернативные решения могут быть задействованы — пусть менее эффективные, более дорогие или сопряжённые с дополнительными рисками.
В новых условиях целесообразно строить анализ как военных, так и санкционных воздействий отталкиваясь не столько от их краткосрочного непосредственного эффекта, сколько от оценки множества альтернативных способов обхода возникающих ограничений. Речь идёт о широком спектре решений: от снижения стандартов переработки и отказа от части систем безопасности и очистки до строительства временных байпасов, поиска альтернативных поставщиков и использования избыточной гибкости существующих логистических и производственных цепочек.
Практика последних лет показывает, что такие альтернативы возникают быстрее и в большем количестве, чем это обычно закладывается в прогнозах. В частности, в случае Ормузского пролива речь может идти не только о формально разрешенном Ираном проходе танкеров, но и о неформальных, серых механизмах — от индивидуальных коррупционных договорённостей владельцев танкера, например с функционерами КСИР, до сознательного принятия повышенных рисков, включая обход страховых ограничений и прохождение танкеров через пролив с выключенными транспондерами.
Безотносительно к ситуации конкретно вокруг Ормузского пролива, риск-анализ в условиях современных конфликтов разумнее строить не столько от сценариев разрушения и ограничения, сколько от оценки возможностей восстановления и обхода. Ключевой вопрос — не в том, что может быть уничтожено, а в том, каким числом альтернативных решений располагает система для восстановления или замещения утраченного функционала. И, как показывает практика, таких решений, всегда оказывается, значительно больше, чем способны представить большинство аналитиков.
Просто потому, что подобные решения приносят тем, кто их осуществляет многократно большие деньги, чем любая аналитика. И думает над решением проблем распределенный рынок состоящий из тысяч разнообразных участников с ассиметричными ресурсами, а не теоретики, сидящие в башне из слоновой кости.