В западных и украинских СМИ регулярно появляются публикации, описывающие реальные или мнимые проблемы российской экономики. Публикации в российских СМИ мало отличаются от них в описании наблюдаемых фактов. Однако изложение одних и тех же фактов для внешней (по отношению к России) аудитории систематически не учитывает двух важных аспектов.
1. У российской публики, с одной стороны, и украинской или западной — с другой, разные причины интересоваться будущим российской экономики. Используя образ известного анекдота: россиянам интересно, придётся ли завтра сыну меньше есть, а украинцам — когда «папа» станет меньше пить. Это два принципиально разных вопроса. Во многих случаях реальный факт сокращения рациона «сына» с рациональной точки зрения должен не радовать, а пугать западную или украинскую аудиторию, ибо именно это сокращение напрямую обеспечивает «папу» дополнительными ресурсами (примеры ниже).
Тем не менее большинство публикаций о скором крахе российской экономики строятся вокруг смакования отдельных фактов ухудшения жизни простых россиян или сокращения каких-то гражданских производств — при этом авторы даже не задумываются над механизмами, посредством которых такого рода ухудшение может повлиять на способность Путина вести войну, и каким будет такое влияние по направлению.
2. Если вы живёте в России, то любые негативные тенденции в российской экономике для вас — риски. Знание о рисках всегда полезно: оно помогает подготовиться к последствиям их реализации и выбрать оптимальную стратегию поведения. Если вы живёте вне России, особенно в Украине, и надежда на экономический кризис в России является важным фактором ваших планов и ожиданий, то риском для вас является то, что кризиса по каким-то причинам не случится. И вам полезна информация о факторах, увеличивающих этот риск.
Исходя из этой логики, в мирное время в большинстве стран существует сходный канон экономической публицистики и заявлений официальных лиц, отвечающих за экономическую политику. Этот канон традиционно уделяет больше внимания потенциальным экономическим рискам, нежели описанию оптимистических перспектив.
Как человек, регулярно читающий российскую деловую прессу вроде «Коммерсанта» или «Ведомостей» и заявления условных Набиуллиной и Силуанова, я вижу, что данный канон внутри России с началом войны практически не изменился. Понятно, что нельзя критиковать лично Путина или подробно описывать масштаб военных издержек. Заметно, что по некоторым неудобным направлениям перестали публиковать статистику. Однако в том, что касается описания существующих экономических проблем или тревожных тенденций, публичная дискуссия практически ничем не отличается от довоенной. Как и ранее, нередки ситуации, когда лоббисты или отдельные ведомства, по субъективным причинам недовольные готовящимся экономическим решением правительства, организуют публикации, сознательно и сильно преувеличивающие возможные негативные последствия такого решения, либо преувеличивают отдельные существующие негативные тенденции, чтобы добиться выгодного им другого решения.
Я не слежу за тем, что происходит в российских массовых СМИ, и, возможно, там царит бравурный экономический оптимизм в логике военной пропаганды. Однако российское деловое и профессиональное сообщество сохраняет вполне здравую коммуникацию о происходящем в экономике, получая полезную для оценки собственных рисков информацию.
В то же время в западной прессе (не говоря уже об украинской) при обсуждении российской экономики практически отсутствуют статьи и выступления, которые подробно рассказывали бы читателям о их рисках — то есть о позитивных тенденциях в российской экономике. Никто детально не разбирает, какие действия может предпринять российское правительство для купирования негативных тенденций, какие новые механизмы стабилизации уже работают и т. д.
Любое разумное планирование предполагает анализ рисков того, что может пойти не по плану. План, учитывающий лишь предположения о том, «как нам может повезти», — заведомая авантюра. Нельзя строить план действий компании только на основании анализа того, что может ухудшиться в положении конкурента, не думая о том, как его положение может, напротив, улучшиться и какие действия этот конкурент может предпринять. Однако почти вся дискуссия о российской экономике, происходящая за пределами России, представляет собой подобный план: его составители увлечённо обсуждают вероятность «выиграть в лотерею» и полностью игнорируют рассмотрение любых негативных сценариев (то есть таких, которые для российской экономики, наоборот, являются позитивными).
Российская деловая пресса даёт своим читателям полезную информацию об их рисках, а западная/украинская сообщает своим читателям лишь информацию о чужих рисках, практически ни словом не упоминая о связанных с российской экономикой рисках собственных читателей. Например — о том, как российская экономика может справиться со своими проблемами, или о том, почему даже существующие проблемы могут не сказаться на способности вести войну.
С учётом изложенного в данном тексте я буду не столько обсуждать реальность отдельных негативных тенденций в российской экономике, сколько постараюсь указать на те показатели и возможные ходы правительства, на которые разумно было бы обращать внимание западной и украинской публике при оценке собственных рисков.
________________________________________
1. Угрожает ли «алкоголизму папы» «голодание сына»?
Даже если предположить гораздо более динамичное ухудшение экономической ситуации в России, чем было бы разумно ожидать, мне лично искренне непонятен механизм, посредством которого такое ухудшение может в обозримой перспективе конвертироваться в ограничение возможностей режима продолжать войну текущего масштаба.
В мире экономической рациональности таким механизмом был бы учёт экономических издержек при принятии внешнеполитических решений. Однако как минимум с 2014 года Путин демонстрирует, что риски экономических издержек не ограничивают его во внешнеполитических авантюрах. Если бы он думал о подобных издержках, то просто не начал бы войну; а несколько лет её продолжения вряд ли нанесут российской экономике больший ущерб, чем сам факт её начала. Один арест резервов ЦБ равен двум годам всех военных расходов, а были ещё санкции и многое другое. Странно ожидать, что, однажды понеся большие издержки за сам факт начала войны, Путин не будет готов пойти на меньшие экономические издержки ради достижения одному ему понятных целей.
Следовательно, логично предположить, что надежда на «экономический коллапс» строится на неких критических экономических издержках, которые вынудят Путина остановить войну своим прямым действием, а не через его желание снизить не угрожающие стабильности системы экономические потери. Я смог придумать только два подобных механизма «прямого действия»: либо недовольство населения от экономических невзгод приведёт к смене/испугу режима, либо экономика России потеряет физическую способность производить военную продукцию/нанимать солдат, как Германия в конце 1944 года. Любые экономические проблемы могут оказать «прямое влияние» на способность режима вести войну лишь посредством одного из этих двух механизмов.
В вышедшем полгода назад докладе «Долгий застой диктатора» мы с коллегами подробно объясняли, почему на горизонте ближайших нескольких лет не видим рациональных причин ожидать серьёзного кризиса российской экономики. Доклад предрекал России долгосрочную стагнацию; и никакие из наблюдаемых сегодня экономических явлений не выбиваются из описанных в этом докладе тенденций и не меняют озвученных нами прогнозов.
Но допустим, что мы (а заодно МВФ и Всемирный банк) слишком оптимистичны в отношении российской экономики. Допустим, ВВП России в 2026 году не вырастет на 1%, как прогнозирует Всемирный банк, или на 0,8%, как прогнозирует МВФ, а, наоборот, сократится на 0,8% (что я могу реалистично представить) или даже на 2,8% (чего я себе представить не могу, но, возможно, моё воображение недостаточно развито). Что от этого изменится? В 2009 году ВВП РФ падал на 8% — и режим это пережил. Ну допустим, за следующие пять лет войны экономика не вырастет на 5%, как следовало бы ожидать исходя из доступных данных, а, скажем, сократится на 15%, как за один 1992 год. Что изменится? Как это повлияет на способность Путина продолжать эту войну?
Допустим, реальные доходы населения вместо ожидаемого роста на 2–3% за 2026 год снизятся на 5%. В таком темпе этим доходам нужно снижаться пять лет, чтобы вернуться на уровень до начала войны. Тогда вроде бы особых бунтов не наблюдалось. Неужели те люди, которые с гордостью рассказывают о невозможности сломить украинцев отсутствующим в мороз отоплением, действительно думают, что почти ничем не отличающееся постсоветское население по другую сторону фронта будет реагировать на значительно меньшие материальные потери иным образом?
Предположим, инфляция в 2026 году будет не 5%, а 15% или даже 25%. Кто-то всерьёз считает, что в результате такого непотребства пережившие 90-е российские обыватели пойдут протестовать — под дубинки и тюремные сроки?
Некоторые реальные экономические проблемы населения и вовсе увеличивают, а не снижают возможности ведения войны. Если, паче чаяния, безработица вдруг начнёт расти, это лишь снизит затраты властей на армию и ВПК. Любое сокращение производства гражданской продукции — прямое высвобождение рабочей силы и материальных ресурсов в пользу военного производства. Да и в принципе любое ухудшение экономической ситуации лишь увеличит число людей, готовых пойти на фронт или в ВПК за деньги — и тем меньшие деньги, чем хуже ситуация.
Яркий пример того, как использование разной оптики представляет одно и то же явление в разном свете, — отмена льгот по НДС, разоряющая множество малых бизнесов, которые платили в бюджет копейки и занимали заметную часть рабочей силы с производительностью труда сильно ниже средней по экономике. Мне понятна логика подобного решения для российского правительства; мне понятно возмущение живущих в России людей. Но когда извне России этот факт смакуют как признак скорого коллапса, это прямая иллюстрация ошибочной оптики. Данное решение — масштабный и эффективный пример перераспределения ресурсов от «еды сына» к «питию папы». И тем, кого «папа» завтра может убить в пьяном угаре, разумнее огорчаться, а не радоваться сокращению рациона «сына».
Не надо смешивать обсуждение ограничений Путина вести войну и вероятность снижения уровня жизни российского населения. Пусть стагнация уровня жизни и более вероятна, чем резкий спад, но можно, не особенно отрываясь от реальности, смоделировать некоторое ухудшение многих параметров. Однако даже если бы ухудшение было радикальным — что бы это изменило? Механизмы конвертации ухудшения экономического положения населения в смену власти или изменение её внешней политики пока не просматриваются, от слова «совсем».
Физическая невозможность производить необходимые вооружения ещё менее реалистична. ВПК — это всего лишь около 3% российского ВВП, а военные расходы — около 7%. Перераспределение в этот сектор денег и ресурсов — снова история про возможное недовольство населения, от потребления которого эти ресурсы будут отниматься, а не про физическую нехватку ресурсов для ВПК. Чтобы обсуждать подобную нехватку даже теоретически, масштаб военных расходов должен вырасти в несколько раз.
________________________________________
2. Изменим оптику: с поиска поводов для надежды на кризис — на выявление рисков того, почему кризиса может не случиться
2.1 Тем, кто давно ожидает экономический кризис в России, хорошо известна история про ФНБ, который, согласно прогнозам многих аналитиков, должен был закончиться сначала в 2022, потом в 2023 и 2024 годах. Вопреки подобным прогнозам, в 2025 году ФНБ не только не сократился, но даже вырос с 11,9 до 13,5 трлн рублей. Сам факт этого роста не столь важен и во многом связан с ростом цен на золото. Однако если вы впервые слышите о том, что российский ФНБ увеличивается (а это происходит последние 10 месяцев), то у вас есть серьёзный повод задуматься об объективности источников, из которых вы черпаете информацию о российской экономике.
Гораздо важнее другой связанный факт: в 2025 году российское правительство почти полностью профинансировало рекордный дефицит бюджета за счёт заимствований — причём заимствований полностью рыночных, без использования связанных операций ЦБ по РЕПО. Это главный факт, который стоило бы учитывать при обсуждении любых возможных проблем российского бюджета.
Например, сегодня активно обсуждается двукратное падение нефтегазовых доходов бюджета. Если наблюдаемые тенденции сохранятся, дефицит бюджета в 2026 году вместо запланированных 3,8 трлн может достигнуть едва ли не 7–8 трлн рублей. Однако в 2025 году правительство разместило ОФЗ примерно на 6,7 трлн брутто или 5,5 трлн нетто. Я не понимаю, что помешает Минфину в 2026 году также занять всю сумму дефицита — будь то 7, 8 или даже 12 трлн нетто. У кого? У тех же, у кого в 2025-м.
Чистые конечные покупки ОФЗ за 2025 год делятся примерно поровну между банками и другими инвесторами. Откуда у них деньги?
За 2025 год население принесло в банки чистыми 6,7 трлн рублей, а сами банки заработали 3,5 трлн прибыли (я описываю источники ресурсов понятным языком; методологически корректнее было бы рассуждать в других терминах). С другой стороны, за 2025 год банки увеличили общий объём кредитов бизнесу на 8 трлн. То есть банки нашли в 2025 году возможность дополнительно одолжить бизнесу в три раза больше денег, чем бюджету. Нехитрые манипуляции правилами резервирования и ставками способны перенаправить и эти деньги в пользу покупки ОФЗ. Да и манипуляции необязательны: можно просто «рекомендовать» определённые решения 70% банковской системы, принадлежащей правительству.
При сильном желании правительства одни только банки способны выкупить ОФЗ и на 8, и даже на 10 трлн за год.
Вторая половина покупок ОФЗ — это НПФ, ПИФы, страховщики и казначейства нефинансового сектора. В большей степени это деньги состоятельных россиян, которые оказались «заперты» в России благодаря санкциям и высокой ставке ЦБ. Откуда деньги у них? Только сальдированная прибыль бизнеса за 2025 год составит немногим меньше 30 трлн рублей. А есть ещё, доходы населения и другие источники.
Доля небанковских институтов в конечной покупке ОФЗ за 2025 год существенно выросла. Выросли и розничные покупки простыми физлицами: они увеличили свой портфель ОФЗ на 0,4 трлн чистыми. Вопреки страшилкам про принудительные займы, простые россияне покупают ОФЗ без всякой обязаловки, движимые исключительно корыстными мотивами. Впрочем, для финансовой системы в целом нет никакой разницы, несут ли они деньги в банки или покупают ОФЗ напрямую.
Сочетание высокой ставки и стагнации в реальном секторе экономики неизбежно стимулирует частный капитал вместо инвестиций в реальный бизнес покупать больше ОФЗ, а заёмщиков — брать меньше кредитов и гасить старые, что высвобождает ресурсы банков. В частности, в 2025 году население погасило больше потребительских кредитов, чем взяло новых. Если смотреть на возможности российской финансовой системы в целом, она, без вопросов, способна поглотить за год и вдвое, и втрое больший объём ОФЗ, чем правительство разместило в 2025 году. Этот механизм перераспределения ресурсов от «сына» к «папе» по масштабу более значим и по воздействию менее болезнен для экономики, нежели прямое повышение налогов.
Перераспределение ресурсов от частного сектора к государственному, безусловно, негативно повлияет на объём инвестиций и скажется на будущих темпах роста. В частности, весьма вероятно, что через 5–7 лет наблюдаемой пониженной инвестиционной активности начнётся заметное и необратимое сокращение добычи нефти. «Но это, пойми, потом». Всё это имеет смысл обсуждать как риски, глядя изнутри России. Однако при взгляде извне негативные последствия, которые наступят через несколько лет, не должны иметь большого значения, если нет плана продолжать войну до момента их реализации.
Когда я в 2022 году писал о том, что при необходимости правительство может занимать практически бесконечно, мне можно было не верить. Но сегодня правительство уже на практике 2025 года продемонстрировало способность занимать столько, сколько нужно. Если будет необходимо занять больше, сложно придумать причины, которые не позволят этого сделать. И даже если какие-то неведомые мне факторы осложнят заимствования, ЦБ может профинансировать недостающее за счёт РЕПО, как это было в 2024 году.
Если бы кто-то пытался смотреть на российскую экономику, анализируя риски того, почему кризис может не случиться, то именно объём рыночных заимствований 2025 года должен был бы стать первой новостью к обсуждению. Однако я полагаю, что большинство читателей данного текста слышат об этом факте впервые. Мы уже наблюдаем новое равновесие системы, в возможности которого можно было сомневаться вчера, но которое сложно не видеть сегодня.
А ещё бюджет может сократить невоенные расходы, к чему пока всерьёз не приступали. И в ФНБ ещё что-то осталось. А ведь есть ещё и печатный станок, который пока всерьёз не включался. За три года 2023–2025 денежная база в узком определении (то есть те деньги, за эмиссию которых ответственен сам ЦБ) выросла всего на 13% — значительно меньше инфляции. Рост М2 по преимуществу — следствие кредитной экспансии банков, а не «печатного станка» в примитивном понимании. Также напомню: госдолг сегодня составляет менее 20% ВВП, и даже если правительство будет занимать по 10 трлн в год нетто в течение следующих пяти лет, госдолг едва достигнет скромного уровня в 40% ВВП.
Рассказ о текущем дефиците бюджета без перечисления всех вышеперечисленных фактов — лубочная пропаганда, прямо дезинформирующая читателя за пределами России о ближайших перспективах её экономики и не сообщающая такому читателю важной информации о его собственных рисках. Ситуация с наполнением российского бюджета, без сомнения, ухудшилась и может ещё ухудшиться, но до того, чтобы российскому правительству вдруг стало неоткуда брать деньги на войну, нужны ещё долгие годы — скорее десятилетия. И для внешнего взгляда на российскую экономику значение имеет лишь длина этого периода, а не цена, которую россиянам придётся заплатить в далёком будущем.
2.2 На сам факт падения нефтегазовых доходов можно тоже посмотреть в иной оптике. При взгляде изнутри России, для которого важно, сколько останется на еду «сыну», нефтегазовые доходы сократились на ужасные 50%. Рациональному взгляду извне, ищущему источники ограничить алкоголизм «папы», разумнее обратить внимание на то, что в январе нефтегазовые доходы составили менее 17% всех доходов федерального бюджета и около 9% — консолидированного. Их доля уже сократилась более чем в три раза по сравнению с историческими максимумами, и теоретическое дальнейшее сокращение неизбежно будет меньше уже произошедшего.
Для взгляда извне, оценивающего перспективы того, закончатся ли у Путина деньги на войну, как минимум небесполезно — и точно более предусмотрительно — смотреть на нефтегазовые доходы не как на результат прошлых действий, а как на потенциал дальнейшего увеличения внешнего давления. Если предположить, что эти доходы полностью исчезнут, то, экстраполируя данные января на год, полное исчезновение нефтегазовых доходов лишит правительство дополнительно лишь менее 4,5 трлн рублей и с трудом выведет дефицит бюджета к тем самым 10–12 трлн, которые точно не будет проблем занять.
Но мы же понимаем, что полное обнуление нефтегазовых доходов невозможно. Более половины экспорта российской нефти идёт в Китай; серьёзное падение цен на нефть от уровней ноября–декабря, с которых считались поступления января, маловероятно (цены уже выше), а если и случится — будет компенсировано бюджету девальвацией рубля. А значит, эффект даже самой непримиримой борьбы с российским нефтяным экспортом не может унести дополнительно к текущим уровням более 2–2,5 трлн годовых доходов бюджета. И это абсолютный максимум потерь от реализации всех возможных и невозможных мер.
Кстати, высокая ставка ЦБ — это тоже не только напряжение для экономики сегодня, но и существенный резерв в руках властей на случай, если в какой-то момент ситуация в экономике начнёт действительно резко ухудшаться. И А. Гринспен в конце 1990-х, и Б. Бернанке в середине 2010-х мотивировали свой отказ снизить ставку ровно тем, что нужно сохранить резерв на случай дальнейшего ухудшения ситуации. У российских властей сегодня этот резерв огромен.
________________________________________
2.3 Посмотрим в той же оптике на перспективы системного банковского кризиса, которого некоторые ждут едва ли не в 2026 году. (Здесь и далее прошу не путать системный банковский кризис с банкротством отдельных второстепенных банков.)
Ожидающие кризиса в России читатели наверняка слышали о нарастающих рисках банковского сектора, описанных в материалах ЦМАКП и заявлениях некоторых официальных лиц на ту же тему. Если при этом вам не сообщили, что в тех же материалах ЦМАКП назвал риск системного банковского кризиса в 2026 году низким и отметил, что ни одно из сформулированных ЦМАКП трёх условий кризиса пока не выполнено, — это ещё один повод задуматься о беспристрастности ваших источников информации.
Публикации о скором банковском кризисе также, как правило, «забывают» о том, что последние три года российская банковская система переживала полноценный бум и была рекордсменом среди крупных экономик по доходности на активы и капитал. Целый ряд показателей в последнее время действительно ухудшается. Но пишущие об этом ухудшении упорно игнорируют данные о том, с каких уровней это ухудшение происходит. И доля проблемных кредитов, и обеспеченность резервами, и показатели ликвидности российских банков пока находятся на более чем безопасных уровнях — лучших, чем во многих сопоставимых странах.
Нет сомнения, что высокая ставка ЦБ и снижение корпоративных прибылей ведут к ухудшению качества кредитного портфеля, а волна банкротств в реальном секторе неизбежна. Да, период кредитной экспансии и высоких прибылей банковской системы часто приводит к последующему банковскому кризису. Но не мгновенно же!
Между периодом процветания и коллапсом всегда существует некоторый временной лаг. По мнению ИИ, «типичный лаг между периодом банковской экспансии и системным банковским кризисом составляет от 3 до 7 лет, чаще 4–6 лет. Три года экспансии — это начало накопления риска, а не его развязка». В подтверждение своих слов ИИ привёл целый ряд примеров аналогичных траекторий банковской системы из истории десятка стран.
ИИ — так себе источник; я его всегда проверяю. Но в данном случае важно, что нечеловеческий разум начал меня прямо убеждать, что с точки зрения нормальной цикличности ещё очень рано ожидать банковского кризиса, сообщив, что «трёх лет кредитной экспансии почти никогда не достаточно для кризиса» и что «риски накапливаются дольше, чем кажется изнутри цикла».
Гораздо важнее, что помимо объективной рыночной логики процессов существуют ещё и действия регулятора. ЦБ любой страны обладает множеством инструментов, позволяющих вместо кризиса сегодня наращивать структурные перекосы и риски внутри банковской системы, откладывая — пусть и более масштабный — кризис на завтра. Любой ЦБ сам устанавливает и сам же проверяет исполнение требований к качеству портфеля, а также управляет нормами резервирования. Достаточно просто закрыть глаза на снижение качества активов — и можно долгие годы поддерживать долговую пирамиду, в которой правительство, РЖД и даже бизнесы поменьше, привлекая новые кредиты, будут исправно платить проценты по старым, пусть и не имея перспектив когда-либо погасить эти долги. ЦБ также может при необходимости снабдить ликвидностью оказавшиеся в проблемной ситуации системно значимые банки.
Перед глазами примеры множества стран, которые поддерживали подобные пирамиды не одно десятилетие. Крайний пример — Япония, чья долговая пирамида была построена исключительно за счёт внутреннего финансового рынка при минимуме внешних источников. России, конечно, по многим параметрам далеко до Японии, но и чтобы догнать долговые уровни Японии, российской экономике текущими темпами потребовалось бы не менее 50 лет. Российская долговая пирамида ещё в самом начале своего строительства.
При этом возможности конкретно российского ЦБ по перекладыванию проблем банковской системы «на потом, но больших» значительно превышают аналогичные возможности большинства развивающихся стран. Российская экономика характеризуется положительным торговым балансом и относительно небольшим внешним долгом, а не арестованная часть резервов ЦБ многократно превышает любые существующие критерии устойчивости. Роль иностранцев в банковской системе и на финансовом рынке после начала войны минимальна. Трансграничные потоки капитала ограничены не только изнутри страны, но и извне. Более того, банки, прямо или косвенно принадлежащие расширенному правительству (более 50% акций), контролируют более 70% всех активов банковской системы РФ. Российские власти способны в ручном режиме «рекомендовать» любые решения как всем системно значимым банкам, так и крупнейшим заёмщикам.
Все важные параметры российской банковской системы в высокой степени управляемы правительством. В таких условиях, если перед руководством российского ЦБ будет стоять задача любой ценой отложить системный банковский кризис, то нет ни малейших шансов, что им не удастся выполнить такую задачу в течение хотя бы нескольких лет. Наращивание дисбалансов и административные искажения работы рынка, безусловно, вызовут долгосрочные негативные последствия. При взгляде изнутри России, исходя из интересов российской экономики, было бы предпочтительнее, чтобы такой кризис случился раньше и в более мягкой форме. Однако при взгляде извне, в надежде на кризис как фактор давления на позицию Путина, ожидать такой кризис до окончания войны предельно неразумно.
Ещё раз повторюсь: системный банковский кризис в России в среднесрочной перспективе более чем вероятен. Но эта фраза важна лишь для живущих в России людей. Для взгляда извне важнее, что даже по чисто рыночным причинам этот кризис вряд ли может произойти раньше, чем через 2–3 года, а ЦБ обладает множеством инструментов, позволяющих отложить острую фазу кризиса ещё на несколько лет. При условии продолжения войны ожидание подобного кризиса на горизонте менее пяти лет — запредельно авантюристская ставка.
________________________________________
2.4 Все остальные тенденции, наблюдающиеся в российской экономике, в контексте ограничения алкоголизма «папы» и вовсе не стоят серьёзного обсуждения. Да, будущее проедается, и через 10 или 25 лет Россия будет беднее, чем могла бы быть без войны. Да, гражданский сектор прямо сокращается, и весь рост последних лет — лишь следствие военных расходов. Да, какие-то бизнесы обанкротятся, какие-то инвесторы потеряют деньги, упадут реальные доходы отдельных групп или даже населения в целом. Есть множество совершенно реальных негативных тенденций, в существовании которых у меня нет ни малейших сомнений.
Однако все эти проблемы действительно важны лишь для тех, кто живёт в России. Рассказ о них западной или украинской публике без многократной оговорки о том, что данные проблемы никак не влияют на возможности Путина продолжать войну в течение нескольких лет, — торговля ложными надеждами.
________________________________________
Заключение
В высказываниях западных политиков с высоких трибун и в комментариях простых украинцев в социальных сетях нередко звучит мысль, что Путин будет вскоре вынужден пойти на уступки в Украине по экономическим причинам. Эта надежда не нова, но раньше были популярны и другие поводы для надежды — хаймарсы, контрнаступление, F-16, дворцовый переворот и так далее. Сегодня же, помимо коллапса российской экономики, про другие надежды слышно всё реже. Надежда на экономический кризис в России сегодня играет важную роль в формировании общественного мнения о приемлемых условиях мира в Украине и на Западе и во многом определяет зависящие от этого мнения действия политиков.
Эта надежда обеспечивается крайне тенденциозным подбором сообщаемой о российской экономике информации при полном игнорировании любых факторов, способных эту надежду поколебать. А таких факторов очень много.
В поддержании этих несбыточных надежд участвует не только украинская пропаганда, те «эксперты», что годами рассказывают никогда не сбывающиеся небылицы, и СМИ, которые считают допустимым пророчествовать о банковском кризисе, ссылаясь на миллиардные убытки второстепенного банка, но даже не упоминая о триллионных прибылях отрасли в целом. Вольно или невольно эти надежды поддерживают даже те эксперты, чьи оценки наблюдаемых фактов мало отличаются от моих собственных, а подходы к анализу ситуации профессиональны. Просто те же самые факты вкладываются в привычный нарратив о скором кризисе в «рационе сына» без обсуждения того, как это скажется на «алкоголизме папы». Использовать привычные каноны и не противоречить мейнстриму всегда удобнее и безопаснее. Но честнее ли? И полезнее ли для самих читателей?
В начале войны очень многие ошиблись с экономическими прогнозами, и это было объяснимо, потому что ситуация была относительно нова. Однако сегодня сложно не видеть устойчивости сложившегося в российской экономике равновесия и пределов его возможных колебаний. Российские власти на практике продемонстрировали работу тех инструментов, которыми они будут отвечать на любые внешние шоки. Как это равновесие скажется на будущем российской экономики и как долго его можно удерживать — это два совершенно разных вопроса, ответы на которые ни в коем случае нельзя смешивать.
Если бы передо мной лично, как ответственным аналитиком, стояла задача написать аналитическую записку о российской экономике для российского руководства, то в ней я предельно подробно рассказал бы и про риски банковского кризиса, и про будущую расплату за текущие решения, и про множество других негативных тенденций. Всё это честно и правильно писать для внутрироссийской аудитории.
Однако если бы мне пришлось писать записку об экономическом кризисе в России как возможном факторе войны и переговоров — для украинских/западных правительств, избирателей или широкой аудитории, — то в рамках пятилетнего планирования войны текущего масштаба я бы рассматривал подобный экономический кризис как маловероятное позитивное событие, которое нельзя принимать в расчёт при разработке стратегии; а при десятилетнем планировании, с очень большими оговорками, включил бы его в базовые условия самого позитивного из нескольких возможных сценариев. Ответственно строить собственную стратегию на экономическом кризисе в России как на высоковероятном базовом сценарии можно только если планируется не менее чем тридцатилетняя война. На других временных горизонтах это безответственный расчёт на случайный выигрыш в лотерею.
Мы не знаем, что происходит в голове у Путина, и нельзя исключать, что в какой-то момент чисто экономические издержки могут перевесить в его сознании какие-то внешнеполитические хотелки. Однако рассуждения такого рода относятся к области психологии, а не к анализу рациональных причин, почему «экономический коллапс» его к чему-то объективно вынудит. Если не рассчитывать на какого-то глобального «чёрного лебедя» или увеличение бомбардировок промышленной инфраструктуры в сотни раз, шансы на то, что проблемы российской экономики могут стать ограничителем «прямого действия» для продолжения войны, просто исчезающе малы.
Количество экономических рубежей обороны, на которые российское правительство способно отступить в полном порядке при каждом следующем ухудшении ситуации, гораздо больше, чем можно построить между текущей линией фронта и Киевом. Каждый подобный манёвр будет новым воровством у будущего российской экономики. Но воровать у будущего можно ещё чертовски долго. А тем, кто интересуется «когда папа бросит пить», было бы крайне опрометчиво увлекаться обсуждением деталей рациона «сына» через 10 или 20 лет.